Библиотека в кармане -зарубежные авторы



             

Нотомб Алели - Любовный Саботаж


АМЕЛИ НОТОМБ
ЛЮБОВНЫЙ САБОТАЖ
Аннотация
Роман «Любовный саботаж» — автобиографический, если верить авторуперсонажу, авторуоборотню, играющему с читателем, как кошка с мышкой.
Перед нами тоталитарный Китай времён «банды четырёх», где Амели жила вместе с отцом, крупным бельгийским дипломатом.
Политическая карта 7080х годов предстаёт перед читателем как на ладони, причём ярко раскрашенная и смешно разрисованная в ключе мастерски смоделированного — но как бы и не детского вовсе — восприятия непредсказуемой Амели.
* * *
Пустив моего коня галопом, я гарцевала среди вентиляторов.
Мне было 7 лет. Не было ничего приятнее, чем избыток воздуха в голове. Чем быстрее я мчалась, тем сильнее свистел ветер, сметая все на своём пути.
Мой скакун вырвался на простор на площади Великого Вентилятора, в просторечии называемой площадью ТяньАньМэнь1, и свернул направо на бульвар Обитаемого Уродства.
Держа поводья одной рукой, другой я изображала собственное величие, лаская по очереди круп коня и пекинское небо.
Элегантность моей посадки восхищала прохожих, плевки, ослов и вентиляторы.
Мне незачем было пришпоривать скакуна. Китай создал его по моему образу и подобию: он был горяч и быстр. Его вдохновлял собственный пыл и восхищение толпы.
С первых дней я поняла главное: всё, что не красиво в Городе Вентиляторов, то уродливо.
А, значит, уродливым было почти все.
И, конечно, красивее всех на свете была я.
Дело не в том, что эта семилетняя плоть, состоящая из кожи, костей и волос, могла затмить собой ангелов из садов Аллаха или из гетто международного сообщества.
Прекрасен был мой неистовый танец средь бела дня, бег моего скакуна и моя голова, подобная парусу, надутому дыханием вентиляторов.
Пекин пах детской рвотой.
На бульваре Обитаемого Уродства только стук копыт мог заглушить покашливания, запрет на общение с китайцами и пугающую пустоту взглядов.
Поравнявшись с оградой, конь замедлил бег, чтобы часовые могли меня опознать. Как и всегда, я не внушила им подозрений.
Я проникла на территорию гетто Сан Ли Тюн, где жила со времён изобретения письменности, то есть уже примерно два года эпохи неолита, во времена правления банды Четырёх2.
«Мир это всё, что имеет место», писал Витгенштейн3 в своей замечательной прозе.
В 1974 году Пекин не имел места. Не знаю, можно ли выразиться точнее.
В семь лет я не читала Витгенштейна. Но ещё раньше, чем я прочла вышеупомянутое умозаключение, я и сама сделала вывод, что Пекин мало походил на прочий окружающий мир.
Я приспособилась к нему. У меня был конь, а мой мозг жадно всасывал воздух.
У меня было всё. И сама я была вечным приключением.
Только в Великой Китайской Стене я чувствовала родственную душу. Она была единственной человеческой постройкой, которую видно с Луны, и уж онато уважала моё величие. Она не ограничивала взгляд, но устремляла его в бесконечность.
Каждое утро рабыня приходила причёсывать меня.
Она не знала о том, что она моя рабыня, и считала себя китаянкой. На самом деле у неё не было национальности, потому что она была моей рабыней.
До переезда в Пекин я жила в Японии, и японские рабы были самые лучшие. Рабы в Китае были так себе.
В Японии, когда мне было четыре года, моя рабыня обожествляла меня. Она часто простиралась ниц передо мной, и это было приятно.
Пекинская рабыня не знала этих обычаев. Утром она приходила расчёсывать мои длинные волосы, которые драла безбожно. Я вопила от боли и мысленно награждала её сотней ударов палки. Затем она заплетала мне одну или две восхити